— Что же там случилось? — спросил Заглоба.

— Во время тыкоцинского похода, еще до поражения под Яновом, была захвачена некая панна Анна Божобогатая-Красенская и прислана в Тауроги.

— Вот так штука! — воскликнул Заглоба.

А пан Володыевский заморгал глазами, зашевелил усиками и наконец сказал:

— Пан кавалер, прошу не говорить о ней ничего дурного, иначе вы, по вашем выздоровлении, будете иметь дело со мной!

— Если бы я и хотел, я бы не мог сказать о ней ничего дурного, но если это ваша невеста, то я скажу, что вы ее плохо стережете, если это ваша родственница, то скажу, что вы плохо ее знаете, если станете отрицать то, что я вам сейчас расскажу. В одну неделю эта панна влюбила в себя всех от мала до велика и добилась этого исключительно своими глазками и еще какими-то чарами, в которых отчета я вам дать не могу.

— Она! Я ее и в аду узнаю! — пробормотал Володыевский.

— Странное дело, — сказал Гасслинг, — ведь панна Биллевич не уступает ей в красоте, но в ней столько величия и неприступности, что человек, боготворя ее и преклоняясь перед нею, не смеет даже глаз на нее поднять, а не то что питать какую-нибудь надежду. Согласитесь сами, Панове, что бывают разные панны: одни как древние весталки, а другие такие, что чуть взглянешь на них…

— Мосци-пане! — грозно сказал пан Михал.

— Да не кипятись ты, ведь он правду говорит! — сказал Заглоба. — Что она ветреница, мы все знаем, и ты это сто раз говорил сам.

— Оставим этот предмет, — сказал Гасслинг. — Я хотел только объяснить вам, Панове, почему в панну Биллевич влюбились только некоторые, способные оценить все ее совершенства, — Гасслинг снова покраснел, — а в панну Божобогатую почти все. Вот, Богом клянусь, иной раз меня смех разбирал — было совсем так, точно какая-то зараза поразила сердца. А ссор было сколько, сколько поединков! И из-за чего? К чему? Ибо надо вам знать и то, что среди нас не было ни одного, который мог бы похвастать ее взаимностью, но каждый почему-то слепо верил, что он один чего-нибудь добьется!

— Она! Так ее и вижу! — снова пробормотал Володыевский.

— Зато обе панны полюбили друг друга ужасно, — продолжал Гасслинг. — Одна без другой шагу не могла сделать, а панна Божобогатая распоряжалась в Таурогах, как у себя дома…

— Как так? — перебил его маленький рыцарь.

— Распоряжалась, как у себя дома. Сакович в нее так влюбился, что даже не отправился в поход, а Сакович настоящий хозяин во всех имениях князя. Через него и действует панна Анна.

— Он так влюблен? — снова спросил Володыевский.

— И очень уверен в себе, так как он человек очень богатый.

— Его зовут Сакович?

— А вы хотите получше запомнить его фамилию?

— Да нет… я так! — на вид небрежно ответил пан Володыевский, но при этом так грозно шевельнул усиками, что у Заглобы мурашки пробежали по спине.

— Я хотел еще прибавить вот что! — сказал Гасслинг. — Если бы панна Божобогатая велела Саковичу изменить князю и облегчить им бегство, он сделал бы это без колебаний. Но насколько я знаю, она предпочитает действовать за спиной Саковича, может быть, назло ему… кто знает… Во всяком случае, один офицер, мой соотечественник, но только не католик, признался мне, что отъезд пана мечника с паннами уже решен и что офицеры участвуют в заговоре. Это должно произойти вскоре…

Гасслинг стал тяжело дышать; он устал и выбивался из последних сил.

— Вот самое главное из того, что я хотел вам сказать! — прибавил он торопливо.

Володыевский и Кмициц даже за головы схватились.

— Куда они хотят бежать?

— В пущу и пущей до Беловежа… Мне дышать нечем.

Дальнейший разговор был прерван появлением ординарца Сапеги, который вручил Володыевскому и Кмицицу две бумаги, сложенные вчетверо. Володыевский, едва развернув свою, воскликнул:

— Приказ занять позиции к завтрашнему дню!

— Слышите, как ревут орудия? — спросил Заглоба.

— Завтра, завтра!

— Ух, жарко! — сказал пан Заглоба. — Плохой день для штурма… Чтоб черт побрал эту жару. Матерь Божья!.. Многие остынут завтра, несмотря на жару, но не те, которые под твою милость прибегают, Защитница наша! Ну и гремят же пушки… Слишком я стар для штурма, в открытом поле — другое дело! Вдруг в дверях показался новый офицер.

— Здесь ли его милость, пан Заглоба? — спросил он.

— Я здесь.

— По приказу его величества вы будете состоять завтра при его особе.

— Ага, меня хотят не пустить на штурм, так как знают, что старик первым бросится, лишь только трубы затрубят. Государь наш добр, помнит о своих солдатах, но я не знаю, выдержу ли? Стоит мне только воодушевиться, и я тогда ни о чем не помню и бросаюсь прямо в огонь! Такова уж натура! А государь наш добр… Слышите, уж трубы призывают всех на позиции. Ну завтра так завтра!.. Будет завтра и у святого Петра работа, многих придется на небо записывать… Да и в аду готовят для шведов котлы со свежей смолой… Уф, завтра…