Охваченная внезапным приступом гнева, изумившим тех, кто хотел ей помочь, Анжела оттолкнула их и, не вставая, стала двигаться назад к двери самолета. Старший пилот и стюардесса ошеломленно смотрели на нее, не пытаясь помешать. Из распахнутой двери с легким шипением вырвался поток теплого воздуха.

Командир экипажа гневно закричал что-то сотрудникам службы безопасности. Альбер, совершенно растерянный, успел лишь заметить лицо Анжелы, промелькнувшее в иллюминаторе. В следующий миг оно исчезло.

Под сводами огромного здания аэропорта царила упорядоченная суета, словно в муравейнике. Прибывающие и отбывающие пассажиры двигались в разных направлениях, не сталкиваясь и не пересекаясь. Небольшая суматоха была заметна лишь у входа номер «32».

Навстречу французской делегации поспешили встречающие сразу с нескольких сторон, слегка нарушив четко организованное общее движение. Подошедший первым полицейский сразу же принялся вежливо, но настойчиво расспрашивать несчастного Альбера. По углам рта жалко свисли влажные слипшиеся усики тренера, и он как заведенный повторял одну и ту же фразу:

— I don't speak English, I don't speak English…

Очевидно, с точки зрения Альбера, все иностранцы должны были дублировать свою речь на французском языке. В конце концов норвежский офицер понял, что на данный момент не добьется никакого толку от собеседника. Отряд полицейских в оранжевой униформе, каждый из которых был почти вдвое выше тренера, окружил крохотный островок французской делегации. Юные чемпионки по задиранию ног, раскрасневшиеся от смущения и в то же время возбужденные близким присутствием немалого количества мужчин, перешептываясь и хихикая, теснились за спиной Альбера.

Наконец появился последний встречающий. Один. Но не заметить его было невозможно. Муравьи-пассажиры, пораженные, застывали на месте, глядя на неторопливо шагающего гиганта, его мерно раскачивающиеся мощные руки и густые светлые волосы, собранные в конский, без преувеличения, хвост. При виде него полицейские, окружавшие французскую делегацию, непроизвольно перестроились, образуя кордон в виде черепахи или, скорее, щита. Гигант в длинной светлой куртке из дубленой овчины остановился перед ними и широко улыбнулся.

— Приветствую! — сказал он по-французски с ужасным акцентом. — Меня зовут Имир. Я ваш переводчик.

Полицейские тут же заговорили на повышенных тонах, толкая Альбера перед собой. Они указывали на недавно прибывший самолет, который с трудом можно было различить сквозь снег, кружившийся вихрем по ту сторону стеклянных дверей. Сотрудники техслужбы суетились возле трапа, напоминавшего гигантского червя, присосавшегося к боку самолета.

Не переставая демонстрировать превосходные зубы в широкой улыбке, Имир быстро оглядел стоящую перед ним группу. С трогательным синхронизмом все двенадцать мажореток, не сговариваясь, выпрямились и расправили плечи, отчего грудь каждой из них обозначилась под синим нейлоном одинаковых курток. Огромный, на голову выше всех остальных мужчин, северянин, по контрасту с ледяным холодом своей страны, излучал теплоту и доброжелательность. Он сделал широкий жест рукой, обводя всех прибывших — словно наседка, берущая свой выводок под крыло, — и прогрохотал, что они могут идти получать багаж. Сам он вслед за офицером направился к выходу (ему пришлось пригнуться, чтобы пройти через рамку металлоискателя).

Экипаж самолета встретил их на другом конце гофрированного каучукового туннеля.

— Мы вскрыли дверь, но никто не решается подойти к этой сумасшедшей.

— У нее нервный приступ, — пояснила стюардесса.

— Истерика, — раздраженно уточнил старший бортпроводник.

— То есть придется применить насилие? — спросил полицейский, машинально кладя руку на рукоять пистолета, выглядывающую из кобуры.

Имир в один шаг миновал членов экипажа, сделал им знак подождать, а сам вошел в кабину пилотов и начал осторожно продвигаться по узкому проходу, чуть согнувшись и опираясь на спинки кресел, которые рядом с ним казались игрушечными. Когда Имир оказался в глубине кабины, он не смог скрыть удивления от неожиданного зрелища. Затем черты его лица смягчились. Повернувшись к двери, он крикнул:

— Да ее всю трясет! Включите обогрев!

Стюард, что-то недовольно бормоча, исполнил приказание.

Жалкое и трогательное существо, скорчившееся в углу, действительно тряслось всем телом и стучало зубами, не разжимая сухих потрескавшихся губ. Оно подняло красные от слез глаза на выросшего перед ней гиганта, от одного присутствия которого, казалось, уже стало теплее.

Он мягко заговорил с Анжелой. В его глазах был отблеск какой-то странной тайны. Его ладони, каждая из которых была размером с голову Анжелы, словно две птицы, медленно опустились к ней. Их осторожные прикосновения успокоили ее онемевшие от напряжения, скованные страхом нервы.

Губы викинга произносили какие-то успокаивающие слова, смысл которых она не понимала, но улавливала по интонации. Он приподнял меховые уши ее шапки, словно для того, чтобы она лучше его расслышала, и повторил:

— …переводчик… пришел за тобой… все в порядке… можешь на меня положиться…

— Я ни за что не выйду, там снаружи минус пятьдесят, там полярная ночь, мне холодно, я боюсь холода, я боюсь темноты, я не выйду, я умру, если выйду!

— Все будет хорошо… Я — Имир. Ты — Анжела. Я знаю, что ты фотограф. Прилетела вместе с командой мажореток.