Мы все объединены единой великой любовью к Родине-матери. Мы все сегодня, более чем когда-либо, скорбью и гневом объединенные товарищи. Кровью спаянные братья. Мы все сейчас охвачены беспредельной ненавистью к врагу.

Миллионы сердец горят этой ненавистью, как одно-единое сердце.

Но ненависть и любовь не только живут в человеческом сердце рядом. Они родятся одно из другого. Наша ненависть к врагу может проистекать только из любви к Родине.

Кто отдал свое сердце народу, тот всегда будет жить в сердце народа.

Народ бессмертен, и не умрет слава его героев, его верных сынов.

Под брезентовыми чехлами стояли тяжелые танки; ночью они должны были уйти на фронт. В этих могучих, тяжелых боевых машинах была доля труда человека, которого мы встретили на заводском дворе.

Звали его Алексей Ершов, и было ему за шестьдесят лет. Он кузнец известного в нашей стране трижды орденоносного завода имени Кирова. Зимой прошлого года он приехал вместе с тысячной армией рабочих на Урал из города Ленина. Это было великое переселение завода с запада на восток, передвижение людей из осажденного Ленинграда в город, который теперь по праву называется Танкогород. Старый кузнец перенес в Ленинграде всю тяжесть и лишения осады. Он не уходил из цеха, он работал под бомбежками вражеских самолетов. Иногда в цехе разрывался артиллерийский снаряд вражеского орудия, падали рядом раненые и убитые товарищи, но старик продолжал работать.

Кузнец — старая, заслуженная профессия в армии металлистов. Эта профессия переходит из рода в род. Сын Алексея Ершова выбрал другую профессию. Он поступил в индустриальный институт, и отец радовался, когда думал, что его сын все же будет работать на Кировском заводе, пусть инженером, а не кузнецом, но будет кировцем.

22 июня 1941 года, в первый же день войны, сын Алексея Ершова ушел на фронт. Отец проводил его, они обнялись в последний раз, а 10 июля старик получил извещение о том, что сын пал смертью храбрых...

— Должен вам сказать, — говорит старый кузнец Алексей Ершов, — что война застала меня на покое. Был я пенсионером, никому в тягость не был. Началась война — пришел я в заводоуправление и опять попросился на завод. Работу мне дали легкую, сочли, что старого человека нельзя перегружать. Работал я по деталям в механическом цехе. И вот в тот самый день, когда пришла повестка, подходит ко мне парторг цеха, обнял и говорит: «Прочти, Ершов, и чем можешь отплати гадинам...» Ну, не стану вам говорить, какое для меня это было горе: единственный сын был у меня... Держу в руках извещение, и взяла меня такая злоба на врагов, что тут же я пошел в заводоуправление и сказал: «Я кузнец. Тридцать лет был у молота, теперь на пенсии, работаю по деталям. Не надо мне пенсии, не хочу работать на легкой работе. Буду опять кузнецом, как тридцать лет был им». И просьбу мою уважили. Вот теперь работаю на Урале, как работал в родном Ленинграде.

И вот, стоит старый кузнец у тридцатитонного молота. С огромной силой, выбивая пламя, ударяет мощный молот! От его ударов сотрясается цех. Пламя освещает суровые, как бы отлитые из меди черты лица старого богатыря Алексея Ершова.

— Норму я выполняю на двести процентов, — говорит Ершов. — Кое-что придумал, чтобы облегчить работу, сделал себе хороший инструмент, раньше у меня инструмент был трудный, тяжелый...

Он вытирает локтем пот со лба и, помолчав, говорит:

— В общем надо считать — работаю в мои годы за двоих: за себя и за сына моего Валентина.

Мы идем мимо грохочущих мощных молотов кузницы, равной которой нет в Европе, и спутник мой говорит в промежутках между ударами молота, от которых дрожит земля:

— Придется нам пройти с полкилометра до другого цеха. Есть там один наш земляк-ленинградец...

После грохота кузницы спокойное жужжание сотен станков кажется мелодичной музыкой.

— Вот, — говорит мой спутник, — обратите внимание, черноволосый парень с повязкой на глазу. Фамилия его Михайлов. Он не любит, когда его отвлекают от работы. Работа у него требует особой точности: ошибешься на миллиметр — и зарезал деталь. Михайлов — инвалид Отечественной войны, был на Ленинградском фронте. Вынес из-под огня раненого командира и сам был трижды ранен. За тринадцать дней он выполнил месячную программу, то есть двести тридцать четыре процента нормы. Вот тебе и инвалид! И знаете ли, как действует на массу, как воодушевляет всех пример такой работы!

Мы вышли и остановились, на мгновенье оглушенные лязгом гусениц и грохотом мотора. По широкому проспекту, между цехами мчался огромный танк. И в этом стремительном и мощном сухопутном линкоре, в этом бронированном мстителе мы видели неукротимые души, львиные сердца ленинградцев — кузнеца Алексея Ершова и героя фронта и тыла, инвалида Отечественной войны Михайлова.

Дочь электросварщика девятнадцатилетняя Клава Рыбалова и ее подруга Зина Данилова появились на заводе летом 1940 года.

Война изменила лицо завода. Завод, выпускавший в мирное время тракторы, теперь выпускал тяжелые танки.

Девушки жили и работали в мире машин, среди непрестанного жужжания станков. Временами этот привычный, несколько монотонный шум заглушал грохот танков. Он напоминал о фронте, о боях за Родину, о долге бойца трудового фронта.

Однажды мастер Раскин показал Клаве Рыбаловой небольшой сверлильный настольный станок. Его ласково называли «малыш». Станок поразил Клаву точностью работы: на нем можно было вырабатывать тончайшие детали.