Стройная схема рухнула. И все-таки я решаю проверить свою версию до конца, ведь фигурант не обязательно должен быть рецидивистом. Завтра я пойду в ЖЭУ и посмотрю картотеку жильцов этого микрорайона. Нельзя останавливаться на полпути.

Вечером, однако, меня ждет еще один неприятный сюрприз. Меня вызывает начальник уголовного розыска и с порога спрашивает, как идет дело. Тон, которым задан вопрос, не предвещает ничего хорошего. Я вкратце докладываю обстановку, продолжая защищать версию, на которой уже набил себе шишку. Начальник выслушивает меня, отвернувшись к окну, и когда я замолкаю, неожиданно спрашивает:

— Ищете любовных приключений?

— Не понял, товарищ майор.

— Я спрашиваю: кто вам дал право пользоваться своим служебным положением, чтобы охмурять девушку? Разгуливаешь с ней под руку, вместо того, чтобы искать преступника! Думаешь, никто ничего не узнает? Не волнуйся, свет не без добрых людей, черт бы их побрал. Видал я знаешь где ее мамашу, которая засекла вас из окна! Слышал бы ты, каких слов она мне наговорила…

— Ах, вот вы о чем, товарищ майор. Ну, во-первых, под руку я с ней не прогуливался, тут она лишку хватила, нежных слов не шептал, а попытался определить маршрут преступника. Идеомоторные реакции могут вызвать ассоциации, воздействовать на память.

— Реакции, ассоциации! Ты мне фамилию на стол положи! И улики. Даю сроку два дня. И чтоб никаких шуры-муры. Иди, умник.

Что тут возразишь? Иду. В кабинете трезвонит телефон.

— Товарищ Разин? — женский голос в трубке такой ласковый, что слышать противно. Я сразу понимаю, с кем имею дело, и пытаюсь объяснить то же самое, что только что говорил майору. Дама сразу переходит в наступление, и голос как по волшебству преображается. Металл, а не голос:

— Нет, вы дайте мне гарантии! Вы найдете злодея? Я требую гарантий! Иначе я это дело так не оставлю, я вас из милиции вышвырну, так и знайте! А дочь оставь в покое, слышишь?

Да слышу, слышу. Это ты ничего слышать не хочешь, мымра зубастая. Но это я уже про себя. Этого уже никто услышать не может. И не должен.

Наутро в ЖЭУ я с головой зарываюсь в картотеку. Из всей колоды я выбираю десяток карт, но лишь одна из них козырная. Как я угадываю ее объяснить невозможно. Интуиция, шестое чувство. Все десять подозреваемых примерно одного возраста, но взгляд мой выхватывает именно эту фамилию Глухов. Ему восемнадцать. Конечно, можно перестраховаться, пойти в паспортный стол, взять фотографии всех десятерых и предъявить их потерпевшей на опознание. Но у меня нет времени, зато есть чувство, что Глуховым следует заняться немедленно. Я иду по его адресу.

Дом как дом. У подъезда традиционные кумушки судачат о том о сем. На ходу придумав легенду, я представляюсь работником райкома комсомола и сразу беру быка за рога:

— Андрей Глухов здесь проживает?

— Это который Глухов-то? — переспрашивает самая бойкая из бабулек, судя по загоревшим глазам, вечная комсомолка. — Отец или сын!

— Сын, разумеется. Андрей Андреич.

Я даю им возможность выговориться.

— Это Андрюха-то? — понимает, наконец, моя собеседница. — Дак какой же он комсомолец? Он и в пионерах-то, поди, не был.

— А чего так?

— Да вот так, — поддерживает «вечную комсомолку» другая. — Вот уж месяц за ним следим: только родители за порог — сразу музыка на всю катушку…

— Лодырь несчастный! — вставляет третья.

— Бездельничает, значит? — интересуюсь я.

— Да говорим, лодырь он! Родители с утра до ночи вкалывают, а он у них на шее сидит. А вот вы его б на работу и устроили.

— Имею такое поручение. И работа подходящая есть. Устроим.

— Вот и ладно бы. На завод.

Я перевожу разговор в практическое русло.

— Пойду поговорю с ним.

— Зря поднимешься. С утра где-то пропадает. Слышь, музыка-то не орет.

— Тогда подожду. У меня время есть.

Я не могу уйти. Слишком близко я подобрался к разгадке, чтобы тратить время на повестки и долгое ожидание. Повестка может и спугнуть птенца потом объявляй его в розыск.

К счастью, сегодня мне везет. Не успел я присесть на скамейку напротив бабушек, как самая зоркая из них торжественно возвещает:

— Явился, голубок!

Я вижу высокого юношу в голубых потертых джинсах, синей нейлоновой ветровке, с сумкой через плечо. Темных очков нет. Я быстро поднимаюсь навстречу.

— Глухов?

— Ну, Глухов. А чего?

— И в знаменитых джинсах?

— Это мои джинсы! — парень явно напрягся.

— Твои? — я выдержал паузу. — А я думал — американские. Отойдем в сторонку. Разговор есть.

Я знаю, что он не станет возражать и пойдет за мной — кому нужны лишние свидетели мужского разговора. Мы сворачиваем за угол, и тут я показываю ему свое удостоверение.

— Придется пройти со мной.

— А чего я такого сделал? — вырывается у него.

— Там узнаешь.