Вечный день
вернуться

Гейм Георг
Шрифт:

Бог города {9}

Он расселся на всех домах квартала. Черные ветры овевают его чело. Ярым взором он всматривается вдаль, Где в полях разбрелись дома окраин. Красным брюхом он лоснится в закате. Вкруг, пав ниц, ему молятся города. Несчетные колокольни Темным морем плещут в Ваалов слух. [12] Пляскою корибантов [13] Музыка миллионов грохочет в улицах. Дым из труб, облака над фабриками Синим ладаном всплывают к его ноздрям. Буря беснуется в его глазницах. Темный вечер съела черная ночь. Волосы от ярости встали дыбом, И с каждого коршуном взметается гроза. [14] Кулаки у него — мясничьи. Он трясет ими тьму, и море огней Разливается по улицам, [15] жаркой гарью Выедая дома до запоздалой зари.

12

Темным морем плещут в Ваалов слух. — Ваал — в западносемитской мифологии одно из наиболее употребимых прозвищ богов отдельных городов. Наибольшим распространением пользовался культ Баала — бога бури, грома и молний. Известны изображения Баала в виде быка или воина, восседающего на облаке и поражающего землю молнией-копьем. В эпоху эллинизма отождествлялся с Зевсом.

13

Пляскою корибантов… — Корибанты в греческой мифологии спутники и служители великой матери богов Реи-Кибелы, фригийской богини плодородия. Культ Кибелы носил экстатический характер: богиня требовала от своих служителей полного подчинения ей, забвения себя в экстазе. Зачастую жрецы Кибелы наносили друг другу кровавые раны или оскопляли себя во имя богини, уходя из мира обыденной жизни. Позже Кибела стала почитаться как защитница городов (изображалась в венце со стенными зубчиками) и покровительница их благосостояния. Корибанты — одна из излюбленных метафор Ф. Ницше, которой он обозначает людей толпы.

14

И с каждого коршуном взметается гроза. — Во многих религиях птицей бога выступает орел. Он сопровождает, к примеру Зевса. У Данте орел — это птица Христа, он символизирует Вознесение. Гейм заменяет орла коршуном — поедателем падали.

15

…море огней / Разливается по улицам… — Реминисценция на Апокалипсис (ср. падение Вавилона: Откр 18); мотив, который особенно часто встречается в стихотворениях Артюра Рембо.

Окраина {10}

В трущобе, в переулочном мусоре, Где большая луна протискивается в вонь, С низменного неба свисая, точно Исполинский череп, белый и мертвый, — Там сидят они теплой летней ночью, Выкарабкавшиеся из подземных нор, В отребьях, расползающихся по швам, Из которых пухнет водяночное тело. Беззубый рот пережевывает десны, Черными обрубками вздымаются руки. Сумасшедший на корточках гнусавит песню. У старика на темени белеет проказа. Дети с переломанными руками и ногами Скачут, как блохи, на костылях И ковыляют, один другого громче У чужого прохожего клянча грош. Из харчевни воняет рыбой. Нищие злобно смотрят на кучи костей. Они кормят потрохами слепца, А он отплевывается на черную рубаху. Старики утоляют своих старух В канавах под мутным фонарным светом. Тощие младенцы в трухлявых люльках Пищат вперебой, ищут ссохшуюся грудь. Слепой шарманщик на широкой черной подстилке Ручкою накручивает "Карманьолу", [16] А хромой с перевязанною ногою пляшет, Сухо прищелкивая ложечками в руке. Из глубоких дыр ползут самые дряхлые, На лбах — фонарики, как у горняков: Хилые бродяги, Рука на посохе — кожа да кости. Ночь светлеет. Колокола колоколен Звонят ко всенощной нищенским грехам. Отпирают двери. В темном проеме — Бесполые головы, морщинистые от снов. Над крутой лестницей хозяйское знамя — Мертвая голова и скрещенные берцы. Заглянешь — увидишь: спят, где повязал их И переломал их адский аркан. [17] В городских воротах, напыжив брюхо, Карлик стоит, красуясь во всем красном, И смотрит в зеленый небесный колокол, Где неслышно мчится за метеором метеор. [18]

16

" Карманьола" — песня и танец времен Французской революции.

17

Аркан— в алхимии — волшебный элексир.

18

Где неслышно мчится за метеором метеор. — В мае 1910 г. в небе наблюдалась комета Галлея. Строчка, возможно, является аллюзией на это событие.

Демоны городов {11}

Они бродят в ночах городов, Черным выгибом гнущихся под их шагом, Их моряцкая вкруг лица борода — Тучи, черные копотью и дымом. В толчее домов их длинные тени Взмахом гасят шеренги фонарей, Тяжкой мглой наплывают на асфальты, Медленно вымаривают за домом дом. Одной ногой — среди площади, Коленом — о колокольню, Они высятся, посвистывая в свирели [19] В тучах, хлещущих кромешным дождем. А вкруг ног их завивается ритурнель [20] Черной музыки городского моря: Великий заупокой, Глухо и звонко встягиваясь в темень. Они сходят к реке, которая, Как распластанная и черная змея, С желтыми фонарными пятнами На хребте, ускользает в гнетущий мрак. Нагибаясь над парапетом, Тянут руки в роящуюся толпу, Как лемуры, [21] сквозь гниль болота Прорывающие стоки канав. Вот один встает. Черной маской Он прикрыл белый месяц. [22] Ночь, Как свинец, оседая из сумрака, Втискивает город во мрак, как в щель. Плечи города трещат. Взламывается Крыша, красный вскидывается огонь. И они, топырясь на острой кровле, По-кошачьи визжат в глухую твердь. В комнате, набитой сумраками, Роженица в родах вопит с одра. Ее брюхо, как гора, над подушками, — А вокруг нее — дьяволы, головами в потолок. Ее пальцы вцепились в койку. В ее крике — комната ходуном. Прорывается плод, Раздирая чрево надвое красной раной. Над ней сдвинулись дьяволы, [23] как жирафы. У младенца нет головы. Мать хватает его, вглядывается, откидывается, Жабьей лапой спину морозит страх. [24] Только демоны растут выше, выше, Сонный рог их красным вспарывает небеса, А вокруг копыт их, огнем повитых, — Тряс и грохот по недрам городов.

19

Они высятся, посвистывая в свирели… — По греческой легенде, свирель изобрел козлоногий Пан, спутник Диониса. Вид Пана наводит на людей беспричинный страх. Христианская традиция причисляет его к бесовскому миру. Пан — частый персонаж в стихотворениях Бодлера и Рембо.

20

Ритурнель— инструментальный эпизод, повторяющийся припев, исполняющийся в начале и конце каждой строфы песни.

21

Лемуры— в римской мифологии вредоносные тени, призраки мертвецов, не получивших должного погребения, преступно убитых, злодеев и т. п., бродящие по ночам и насылающие на людей безумие. В последнем акте второй части гётевского «Фауста» лемуры роют могилу для ослепшего Фауста.

22

Черной маской / Он прикрыл белый месяц. — Затмившаяся луна — знак, возвещающий в Библии о конце света и втором пришествии Христа (ср. Мф 24, 29: "Солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются"). Этот образ будет постоянно возникать у Гейма (особенно в стихах 1911 г.).

23

Роженица в родах вопит с одра… // Над ней сдвинулись дьяволы… — Ср. с соответствующим местом в Откровении (12, 1–6).

24

Жабьей лапой спину морозит страх. — Еще одна реминисценция на Откровение св. Иоанна Богослова в этом стихотворении. В обличьи жаб выступают демоны Апокалипсиса: "И видел я выходящих из уст дракона […] трех духов нечистых, подобных жабам" (Откр 16, 13).

Слепой {12}

Его выталкивают за калитку. Там он не мешает своим нытьем. "Смотри себе в небо!" Вокруг — никого, Он стоит и шарит глазами в небе, Мертвыми глазами. "Где оно, где Небо? Где оно, синее? Синее, Что ты такое? Мягкое и твердое, Вот оно, в руке, а цветного — нет. Ни красного моря. Ни золотого Поля под полднем, ни вспыхнувшего огня, Ни граненого самоцвета, Ни струящихся волос через гребень. Ни разу звезд, ни разу леса, ни разу Весны и роз. В гробовой ночи И багровом мраке — вечное для глаз моих Полное жутью говение и пост". Его белая голова над тощей шеей — Как купа лилий. В иссохшей глотке Круглым комом катается кадык. Глаза прорезаются из узких щелок, Как белые пуговицы. Мертвым не страшен Самый яркий полдневный луч. Небо отражается в погасшем взгляде И утопает в блеклом свинце.

Утопленница {13}

Мачты высятся у серой стены, Как выжженный лес на рассвете, Черные, как шлак. Мертвая вода Глядит на брошенные гнилые склады. Глухим плеском возвращается прилив Мимо набережной. Ночные помои Бледною плевою плывут по воде И трутся о борт парохода в доке. Объедки, обрывки, грязь, дерьмо Жижей рвутся сквозь набережные трубы. А за ними — белое бальное платье, Голая шея и лицо, как свинец. Труп переворачивается. Вздувается Платье, как белый корабль под ветром. Мертвые глаза вперяются слепо В небо, в розовые облака. [25] По лиловой воде — мелкая рябь: Водяные крысы забираются седоками На белый корабль. И он гордо плывет, Весь в серых головах и черных спинах. Покойница весело течет в потоке Под плетью ветра и волн. Горой Взбухает и опадает брюхо, Звуча под укусами, как гулкий грот. По реке — в море. А там с обломков Крушенья приветствует ее Нептун, И она опускается в зеленую глубь — Уснуть в объятьях мясистого спрута.

25

Мертвые глаза вперяются слепо / В небо, в розовые облака. — Взгляд, обращенный вверх, в небо, является одним из ведущих мотивов не только в "Вечном дне", но и во всей поэзии Гейма. Этот образ отсылает к апокалиптическому полотну Мартина Бранденбурга (1870–1919) "Люди под облаком" ("Die Menschen unter der Wolke"), выставлявшемуся в 1901 г. на третьей выставке Берлинского Сецессиона (оригинал картины не сохранился). На картине изображена толпа людей, стоящих под кроваво-красным предзакатным небом; на переднем плане картины выделяется фигура юноши, взгляд которого обращен к небу. Гейм признавался в своем дневнике, что "Люди под облаком" — это "одна из немногих картин, которые он никогда не сможет забыть" (Ibid. S. 131).

Спящий в лесу {14}

Он спит с утра. Солнце сквозь тучи Красным тронуло красную рану. Роса на листьях. Весь лес — как мертвый. Птичка на ветке вскрикивает во сне. Покойник спит, забывшись, забытый, Овеваем лесом. Черви, вгрызаясь В полый его череп, поют свою песню, И она ему снится звенящей музыкой. Как это сладко — спать, отстрадавши Сон, распасться на свет и прах, Больше не быть, от всего отсечься, Уплыть, как вздох ночной тишины, В царство спящих. В преисподнее братство Мертвых. В высокие их дворцы, Чьи отраженья колышет море, В их застолья, в их праздники без конца, Где темное пламя встает в светильниках, Где звонким золотом — струны лир, А в высоких окнах — морские волны И зеленые луга, выцветающие вдаль. Он улыбается полым черепом. Он спит, как бог, осиленный сладким сном. Черви набухают в открытых ранах И, сытые, тащатся через красный лоб. Мотылек слетает в овраг. [26] На самый Лепесток цветка. И устало клонится К ране, как к чаше, [27] полной крови, Где бархатною розою темнеет жар.

26

Мотылек слетает в овраг. — В немецком просторечье мотыльков называют "птицами смерти". В европейском фольклоре мотылек — это традиционный символ смерти и воскрешения. У греков мотылек считался воплощением души, отделившейся от мертвого тела. Это так же символ влечения к истине (см. примеч. к стихотворению "Вы, души мертвых"…).

27

К ране, как к чаше… — Возможно, намек на Грааль, чашу, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа. В стихотворении "Спящий в лесу" вообще бросается в глаза обилие лексики, традиционно связанной со страданиями Христа: «рана» ("Wunde"), «страдания» ("Leiden"), «чаша» ("Kelch"); в шестом же катрене герой прямо называется «Богом» ("Er schl"aft, ein Gott…").

И ты мертва? {15}

И ты мертва? Твоя грудь такая высокая, И только тень обметает тебя, скользя В темный сумрак от тяжкого занавеса, Хлопающего складками на ночном ветру. Какая синева на горле, стонавшем Рвущимся стоном под давящей рукой, Вмятый след удушья, Последнее украшение, уносимое в гроб. Светятся, мерцая, белые груди, Молча за ними запрокинулась голова С выпавшим из волос серебряным гребнем. И это тебя обнимал я столько раз? И это я, обезумев горькой страстью, Возле тебя находил покой, Окунался в тебя, как в жаркое море, Пил твои груди, как пьют вино? И это я, опаленный яростью, Как адский факел дикого божества, Обвивал твою шею с радостью Хмельной, как с ненавистью хмельной? И это было не сон пустой? Я так спокоен, ни похоти, ни страсти, Дальние вздрагивают колокола, И тихо так, как бывает в церкви. Как все странно и как все чуждо! Где ты теперь? Ответа нет. Нагое тело твое — как лед, В синем свете подпотолочной лампы. Как все немо, и почему? Мне страшно, когда она так безмолвна. Хотя бы капельку крови! Чем убаюкано ее лицо? Лучше выйти. — И он выходит. Ночной ветер, вскинувши на покойнице Волосы, замер. Они взвеялись вслед, Как черное пламя, гаснущее в буре.

После битвы {16}

В майских всходах лежат труп к трупу, Лежат на цветах, на зеленой меже. Брошенные ружья, колеса без спиц, Опрокинутые железные лафеты. Лужи дышат запахом крови. То в красном, то в черном бурая колея. Белое вздувается брюхо лошади, Четыре копыта вскинувшей в зарю. В холодном ветре замерзают стоны Умирающих, а из восточных врат Мерцает бледный зеленоватый свет — Узкая завязь беглой Авроры. [28]

28

Аврора— в римской мифологии богиня утренней зари.